Врач продолжал говорить о сочетанных травмах, но я слышала лишь обрывки фраз: «кардиология», «сердце не выдержало нагрузки», «критическое состояние». Моя обида, казавшаяся до этого монументальной, вдруг начала крошиться.
В коридоре больницы пахло стерильностью и безнадегой. Я шла к палате Олега, сжимая в руках пакет с его любимыми апельсинами, и уговаривала себя: «Марина, ты выше этого. Он слаб, он болен, он почти потерял жизнь. Разве сейчас время для счетов?»
Любовница, та самая эффектная блондинка из мессенджера, испарилась, как только врачи озвучили мрачные прогнозы и счета за реабилитацию. Олег остался один. И я, дура, решила, что это мой шанс проявить милосердие и склеить разбитую вазу.
Я уже почти коснулась дверной ручки, когда услышала приглушенный мужской смех. Это был голос Олега — слабый, но отчетливый. Он говорил по телефону, и в его интонациях не было ни капли того раскаяния, которое я ожидала увидеть.
— Да не парься ты, Лика, — говорил мой муж, и я почувствовала, как пальцы на дверной ручке похолодели. — Жена уже едет. Врач сказал, она звонила, голос дрожал. Сейчас прибежит, будет подушки поправлять и за операции платить.
Я замерла, боясь даже вздохнуть. Мое «милосердие» наткнулось на стену цинизма, о которую я разбилась вдребезги. В трубке что-то пропищали, и Олег снова усмехнулся, закашлявшись.
— Конечно, я её не люблю. Она для меня как страховой полис — скучная, предсказуемая, но полезная в страховой случай. Как только встану на ноги и вытрясу из её мамаши деньги на «лечение в Германии», мы свалим.
Оказывается, ДТП было не таким уж страшным, а диагноз «сердечная недостаточность» Олег умело преувеличил с помощью знакомого врача, чтобы вызвать у меня острую жалость и получить доступ к моим накоплениям.
— Она уже решила меня простить, я чувствую, — продолжал Олег, — такие, как Маринка, не бросают в беде. Они на этом корме из жертвенности всю жизнь живут. Главное — вовремя пустить слезу.
Я медленно опустила руку. Пакет с апельсинами тихо шуршал, но в ушах стоял гул. Я не вошла в палату. Вместо этого я достала телефон, включила диктофон и прислонила его к щели в двери, записывая каждое слово его «триумфа».
Через десять минут я вышла из больницы. Дождь все еще шел, но теперь он казался мне очищающим. Завтра он получит не меня с бульоном, а иск о разделе имущества и запись, которая лишит его поддержки даже самых преданных друзей.
Как вы думаете, стоит ли давать второй шанс человеку, который предал вас в самый уязвимый момент, или такое предательство прощать нельзя?
В коридоре больницы пахло стерильностью и безнадегой. Я шла к палате Олега, сжимая в руках пакет с его любимыми апельсинами, и уговаривала себя: «Марина, ты выше этого. Он слаб, он болен, он почти потерял жизнь. Разве сейчас время для счетов?»
Любовница, та самая эффектная блондинка из мессенджера, испарилась, как только врачи озвучили мрачные прогнозы и счета за реабилитацию. Олег остался один. И я, дура, решила, что это мой шанс проявить милосердие и склеить разбитую вазу.
Я уже почти коснулась дверной ручки, когда услышала приглушенный мужской смех. Это был голос Олега — слабый, но отчетливый. Он говорил по телефону, и в его интонациях не было ни капли того раскаяния, которое я ожидала увидеть.
— Да не парься ты, Лика, — говорил мой муж, и я почувствовала, как пальцы на дверной ручке похолодели. — Жена уже едет. Врач сказал, она звонила, голос дрожал. Сейчас прибежит, будет подушки поправлять и за операции платить.
Я замерла, боясь даже вздохнуть. Мое «милосердие» наткнулось на стену цинизма, о которую я разбилась вдребезги. В трубке что-то пропищали, и Олег снова усмехнулся, закашлявшись.
— Конечно, я её не люблю. Она для меня как страховой полис — скучная, предсказуемая, но полезная в страховой случай. Как только встану на ноги и вытрясу из её мамаши деньги на «лечение в Германии», мы свалим.
Оказывается, ДТП было не таким уж страшным, а диагноз «сердечная недостаточность» Олег умело преувеличил с помощью знакомого врача, чтобы вызвать у меня острую жалость и получить доступ к моим накоплениям.
— Она уже решила меня простить, я чувствую, — продолжал Олег, — такие, как Маринка, не бросают в беде. Они на этом корме из жертвенности всю жизнь живут. Главное — вовремя пустить слезу.
Я медленно опустила руку. Пакет с апельсинами тихо шуршал, но в ушах стоял гул. Я не вошла в палату. Вместо этого я достала телефон, включила диктофон и прислонила его к щели в двери, записывая каждое слово его «триумфа».
Через десять минут я вышла из больницы. Дождь все еще шел, но теперь он казался мне очищающим. Завтра он получит не меня с бульоном, а иск о разделе имущества и запись, которая лишит его поддержки даже самых преданных друзей.
Как вы думаете, стоит ли давать второй шанс человеку, который предал вас в самый уязвимый момент, или такое предательство прощать нельзя?
